Венера Милосская и Вячеслав Полонский

Сегодня я,
     поэт,
         боец за будущее,
оделся, как дурак.
        В одной руке —
венок
  огромный
      из огромных незабудищей,
в другой —
     из чайных —
           розовый букет.
Иду
  сквозь моторно-бензинную мглу

в Лувр

*

.

Складку
   на брюке
        выправил нервно;
не помню,
     платил ли я за билет;
и вот
  зала,
     и в ней
        Венерино
дезабилье.
Первое смущенье.
        Рассеялось когда,
я говорю:
     — Мадам!
По доброй воле,
      несмотря на блеск,
сюда
     ни в жизнь не навострил бы лыж.
Но я
  поэт СССР —
        ноблес

оближ!

У нас
  в республике
        не меркнет ваша слава.
Эстеты
   мрут от мраморного лоска.
Короче:
   я —
     от Вячеслава
Полонского.
Носастей грека он.
        Он в вас души не чает.
Он
 поэлладистей Лициниев и Люциев,
хоть редактирует
      и «Мир»,
           и «Ниву»,
               и «Печать

и революцию»

*

.

Он просит передать,
         что нет ему житья.
Союз наш
     грубоват для тонкого мужчины.
Он много терпит там
         от мужичья,
от лефов и мастеровщины.
Он просит передать,
         что, «леф» и «праф» костя́,
в Элладу он плывет
            надклассовым сознаньем.
Мечтает он
     об эллинских гостях,
о тогах,
   о сандалиях в Рязани,
чтобы гекзаметром
        сменилась
            лефовца строфа,
чтобы Радимовы

        скакали по дорожке

*

,

и чтоб Радимов
         был
         не человек, а фавн, —
чтобы свирель,
      набедренник
            и рожки.
Конечно,
    следует иметь в виду, —
у нас, мадам,
     не все такие там.
Но эту я
    передаю белиберду.
На ней
   почти официальный штамп.
Велено
   у ваших ног
положить
     букеты и венок.
Венера,
   окажите честь и счастье,
катите
   в сны его
        элладских дней ладью…
Ну,
  будет!
     Кончено с официальной частью.
Мадам,
   адью! —
Ни улыбки,
     ни привета с уст ее.
И пока
   толпу очередную

           загоняет Кук

*

,

расстаемся
     без рукопожатий
           по причине полного отсутствия
рук.
Иду —
   авто дудит в дуду.
Танцую — не иду.
Домой!
   Внимателен
           и нем
стою в моем окне.
Напротив окон
      гладкий дом
горит стекольным льдом.
Горит над домом
        букв жара́ —
гараж.
Не гараж —
     сам бог!
«Миль вуатюр,
      дё сан бокс».
В переводе на простой:
«Тысяча вагонов,
        двести стойл».
Товарищи!
     Вы

      видали Ройльса

*

?

Ройльса,
    который с ветром сросся?
А когда стоит —
кит.
И вот этого
     автомобильного кита ж
подымают
     на шестой этаж!
Ставши
   уменьшеннее мышей,
тысяча машинных малышей
спит в объятиях
        гаража-коло̀сса.
Ждут рули —
      дорваться до руки.
И сияют алюминием колеса,
круглые,
    как дураки.
И когда
   опять
      вдыхают на заре
воздух
   миллионом
        радиаторных ноздрей,
кто заставит
     и какую дуру
нос вертеть
     на Лувры и скульптуру?!
Автомобиль и Венера — старо̀-с?
Пускай!

   Поновее и АХРРов

*

и роз.

Мещанская жизнь
        не стала иной.
Тряхнем и мы футурстариной.
Товарищ Полонский!
         Мы не позволим
любителям старых
        дворянских манер
в лицо строителям
        тыкать мозоли,
веками
   натертые
        у Венер.
1927 г.